журнал коротких историй

Загранью

Из чёрной воды тянулись, подобные утренним цветам, руки утопленников. Луна поливала их своим молочно-золотым светом, отчего серо-фиолетовые вены наполнялись чёрной, гниющей кровью. Руки чувствовали зов, выступая из воды всё выше и выше до тех пор, пока на поверхности не показались синие соски и распухшие лица. Между трупами, безвольно плывущими по ткани озера скользила, словно змея, не поднимая из воды лица, девушка с белоснежными волосами. То была сирена.

Звёзды казались Михаилу набухшими гнойниками неба. Когда женщина, приблизилась к берегу, на котором он стоял, лес, окутывающий озеро, стал смыкаться в одну непробиваемую стену. Мужчина хотел убежать от настигающей его сирены, но, уперевшись в деревья, оказался обездвиженным. Сирена подплыла ближе, заводя свою убаюкивающую, сладкую песню, и пленённый ею Михаил, словно накачанный медикаментами шизофреник, побрел на манящий звук. Очнулся лишь за момент до того, как пасть с тремя раядами острых зубов раскрылась перед его лицом.

Звук закипевшего чайника разбудил Михаила. Он в испуге продрал глаза. Но ничего мистического не было, а только лишь скучная, требующая ремонта кухня предстала перед глазами.

***

На кухне хрущевской квартиры догорает свеча, придавая тесноте и грязи живого вида. На газовой плите «Брест» стоит чугунная сковорода с толстым слоем гари, с закопченного сигаретами потолка свисает паутина, у окна колышется в дырочку тюль и прохлада, сползающая с форточки покусывает молочными зубами щиколотки парня, сложившего на ногу ногу, поглаживающего старого кота с умудренным жёлтыми глазами, как у совы, доставшегося от умерших год назад родителей.

Перед вечерними сменами в морге утомленный жизнью Михаил ради развлечения почитывал дурные знамения и пересказывал их вслух четвероногому спутнику. Вот и сегодня.

— Слушай, Фома. — Кот виляет хвостом и поднимает нос, обратив взор на хозяина. — Почитаю-ка я тебе всяких знамений. Вот, например, как тебе такое? «Мыши съели весь хлеб в доме». Это к смерти! Логично, но я надеюсь, что ты не допустишь такого! — Уголки потрескавшихся губ поползли вверх по обросшему щетиной лицу, что редко происходило в последнее время.

Далее он перечисляет попадаевшееся на глаза. К смерти приводило так или иначе почти всё: нюхать землю во сне, видеть свой затылок, лопату, косить траву, или летать.

Так проходит полчаса. От чтения кот засыпает на коленях, уткнувшись носом промеж ног хозяина, и тихо кряхтя, как старая рыбацкая лодка. За окном поднимают лай собаки, что отвлекает чтеца от ритмичного бубнежа, в котором только и различается слово «смерть», заставляет переключиться на актуальную задачу — сборы на работу.

Собравшись, как всегда, наспех, захватив прохудившийся на дне рюкзак с личными вещами, Миша неспешной походкой выдвигается. Его хрущёвка располагается возле небольшой речушки, что славится у местных злым нравом: то кто-то утонет при странных обстоятельствах, то привидится потустороннее. Но, как правило, события эти объяснялись чрезмерным употреблением алкоголя.

Заслышав с другого берега песню Михаил, ещё находившийся под впечатлениями увиденного сна и прочитанного фольклора, принимает её за пение сказочной сирены. Но песня быстро оказывается всего лишь воплем женщины, впавшей в хмельной транс, в котором, несмотря на это, выдавались ноты моментами и правда напоминавшие что-то из нездешнего мира.

Михаил пересекает забор, подходит к зданию морга, расположенном в небольшом сквере и огороженном забором, оглядывается, прикуривает сигарету, наблюдая за падающими желтыми с бурым листьями, что при дуновении ветра падали стеной, закрывая поскрипывающие ворота. Зелёные стены коридора, запах старой краски, скрежет немытых ботинок, странный гул, исходящий из подвала. В раздевалке Михаил складывает в шкафчик свои вещи, переодевается в зеленый халат, убирает волосы под шапочку, сильно выдыхает, смотрит в зеркало и снимает её, ведь еще есть минут 15, чтобы лишний раз перебрать в голове народные приметы к смерти.

В зоне отдыха для персонала играет радио, но старый приёмник плохо ловит сигнал, выдавая вместо разговора диджеев бесформенные мягкие шумы. Вокруг лампы кружится муха, ставшая чем-то вроде домашнего животного. И будь у кого возможность прихлопнуть насекомое, он непременно бы ей не воспользовался, ведь за неё персонал чувствовал неясное чувство ответственности. Она вальяжно присаживается на край стакана, ехидно потирает лапки, в ожидании лакомства, но широкая мужская рука отгоняет непрошеную гостью уверенным жестом. Это был врач, в конце смены коротающий время с милой медсестрой. Они неспешно болтают о чём-то постороннем, изредка томно смеются, совсем позабыв о времени. В разговоре, полном лёгкого флирта, однако проскальзывает часть, которая цепляет Михаила, поклонника мистики, решившего перед сменой выпить чашку сладкого кофе:

— Леночка, а тем временем, пока мы тут сидим, в нашем городке происходят странные вещи! — ухмыляясь, играющим низким голосом, произносит доктор. — Вот в социалочках вирусится новость. Очевидец сообщает, мол, сидел у реки, созерцал природу, как видит, плывет что-то белое, похожее на мешок, присматривается, так это труп. Но наших горожан таким не испугаешь! Парень собрался звонить уже ментам, как заметил, что причалившее к берегу тело шевелится. Заволновался гражданин — живое что ли? — присмотрелся, а трупная голова начала поворачиваться, да открыла пасть, а там зубы в три ряда! Тут он и побежал сломя шею

— Ой, да наших-то слушай побольше. — Лена немного покраснела, но скорее не от волнения, а от флирта. Отводит голову и машет рукой: — Выпьют или накурятся, потом слушай их.

— Думаешь? — Доктор берет многозначительную паузу, смотрит с хитрецой на спутницу и согласительно кивает, продолжая затем мило ворковать.

***

— Вот ты где! — раздается измученный голос. — Тебя-то я и ищу, хорош расслабляться, твоя смена началась пять минут назад, иди распишись, что принял, а я уже пойду.

Михаил встает из-за стола и допивает остывший напиток. Выйдя из комнаты, он бредет по коридору. Как всегда, свет горит лишь в конце, на что Михаил, конечно же, не обращает никакого внимания. Яркие чёрные волосы растворяются в темноте, но отзвуки тяжёлой поступи напоминают о его недавнем присутствии.

Приняв смену наш герой заходит в морг, осматривается по-хозяйски, проверяет для приличия какие-то бумажки, морщится и уходит к себе в кабинет. С началом работы ему становится веселее на душе. Экзистенциальные вопросы отступают на второй план, когда наступает время труда.

Ночь, как и всегда, не обещает стать богатой на события. Маленький город и его тихая размеренная жизнь, где каждый знаком с каждым хотя бы через пару рукопожатий, потому ничего необычного: подрались от скуки, подрались по-пьяни, подрались из-за женщины. В общем и целом здесь только дрались с переменной степенью тяжести увечий, если дело не касалось реки. Она притягивала местных фантазёров, была их музой. Истории с ней связанные всегда отдавали зловещей, туманной тайной, от которой мерзким слизнем проползает с обратной стороны груди. Кто-то видел ночью соседа — товарища по бутылке, — пробегающего в лесной чаще с волчьим оскалом и светящимися фосфором глазами.

Теперь вот история с трупом в реке и тремя рядами зубов. Совсем, как в его сне. Разумеется, всё это пьяный бред — так себя успокаивает Михаил. Но предчувствие разрывает его грудь. Что если труп утопленника действительно есть? Михаил обязательно отнесется к нему как профессионал. Для патологоанатома труп — всегда только объект препарации, хотя с утопленниками сложнее. Их холодный рыбий, бесчувственный взгляд и слегка опухшее тело, будто надутое, врезается в память.

В кабинете мерцает лампа — кто-то из дома принёс для украшения люстру с закрученными в серпантин сосульками-стекляшками. Муха кружится теперь рядом с врачом, закипает чай и засыпают выставленные на подоконнике цветы. Комната оживляется проведением привычных ритуалов: всем знакомые песни в очередном цикле начинают играть на ноутбуке, вымытыми оказываются оставшиеся с прошлой смены кружки, пролистана в соцсетях лента.

В фиде Михаил находит ту самую новость про труп в реке, к ней прикреплено записанное с плохой веб-камеры обращение очевидца. На превью — застывшее бледное худое лицо заводского рабочего, трезвое, но до глубины испуганное. Поэтому Михаил и не включает воспроизведение, слишком убедительно лицо смотрится. Трудовая рутина вновь отвлекает и врач погружается в бесконечные записи, анамнезы, отчёты. Через несколько часов трудовой покой нарушает мужчина высокого роста, он резко открывает дверь, та скрипит, будто кошка, на чей хвост наступил нерасторопный человек, без церемоний человек громко произносит басовитым голосом:

— Эй! Здорово! Не заскучал тут ещё с книгами? Работать-то кто будет? — насмешливо начинает пришелец. — Я слышал там странный звук около морга, опять покойники проснулись и просятся наружу! Ты бы сходил, проверил!

Он пристально смотрит на Михаила и, стукнув дверью, садится за стол, где уже налито две кружки чая.

— И тебе привет. Покойники на то и называются покойниками, что всё им уже до одного места, как говорится, — якобы не понимая подкола, иронично поглядывая как бы за шиворот гостю, парирует Михаил

— Ой, да ладно… — Мужчина вздыхает, и, нахмурившись, продолжает. — Пойдём, что ли, свежим воздухом подышим, покурим.

— Пойдём, Женя, покурим, — с ноткой радости в голосе от общения с приятным ему человеком подытоживает Михаил.

Он неспешно поднимается, машинально осматривает комнату, отпивает уже остывшего чаю и предлагает Жене сделать то же. Тот залпом выпивает всю кружку и они вместе покидают комнату.

***

Выйдя во внутренний дворик, мужчины садятся на слегка покосившуюся скамейку. Освещения нет, его заменяет набирающая силу луна, что раскидала по городу свои мягкие лучи. В полутьме пряталась яблоня, накрывавшая высохшими ветвями скамью. Щелчок зажигалки, огонек освещает лицо Михаила, казавшееся измученным не от усталости, а скорее от общего положения вещей.

— Ну что, как дела у тебя? — железным голосом спрашивает патологоанатом, но услышав, как звучит вопрос, спрашивает еще раз, поменяв интонации на более человеческие.

— Да так себе, — сообщает Евгений. — потихоньку работаю, чёрт бы их всех побрал. Как они умудряются все эти конечности ломать? С этими ладно, но вот который уже раз приходит девушка молодая с побоями, — тут его глаза загораются искренним сочувствием, — не знаю, зачем снимает их, фиксирует, всё равно ведь не подаст на развод, видно по её щенячьим глазкам: боиться и любит, любит, потому что боится и от того боится, что знает, кого любит.

— Эх, мир прозаичен, — подбадривая товарища, говорит Миша. — хочешь кому-то помочь, а никому, в общем-то, твоя помощь и не нужна.

— Как-то всё это по-собачьему что ли. Скукота.

— Да, кстати, спасибо, что помог мне с переездом, — желая перевести тему резко перескакивает Михаил. — Я тебе обязательно как-то отплачу.

Он улыбается и хлопает Женю по плечу.

— Не за что, дружище. Я знаю, что ты не подведешь, — слегка посмеиваясь над внезапно возникшим энтузиазмом Михаила, обрывает излияние Миши Евгений. — Как твои родители? Довольны новым местом?

— Да, вполне. Место красивое, прямо у реки и знаешь оно такое сладкое, притягательное, — со странной мимикой желания медленно и акцентируясь на каждом слове говорит Михаил. — Так и хочется искупаться, но как вспоминаю лица всех этих утопленников, конечно же, обрываю этот помысел. Не знаю, ключи там бьют что ли?

— А, так это наши местные уральские сирены, — нагнетая шутит Женя.

— Какие ещё сирены? — Михаил замирает. — Уральские? Мне кажется, это из другой мифологии.

— Да наши, уральские, не слышал никогда что ли? — усмехается Евгений — Бабка мне рассказывала еще в детстве, говорила, не ходи к речушке по ночам, утащат тебя сирены. Еще когда здесь рудники были, говорила она, что множество мужиков перетаскали, заманивая своим ласковым голосом.

Михаил задумывается, опустив голову: «А может быть и пошел бы». Его всегда манило в неизвестность, к новому, но прозаика жизни требовала оставаться на месте.

К больнице подъезжает скорая, через минуту из нее уже вытаскивали человека.

— А, это по моей части! — Михаил махнул рукой и спешно скрывается, подумав про себя, что это совершенно точно должен быть именно тот труп, который так напугал рабочего.

***

— Сан Саныч! — Михаил окликает глуховатого санитара. — Смотрю у нас новое поступление, — в голосе звучит нездоровый интерес. Заметив свое неуместное в морге воодушевление, Михаил тушуется.

— Привет, Миша. Да, вот только что прибыла. Ты только посмотри какая красивая, — лицо санитара загорается симпатией и скорбью одновременно. — Молодая, совсем как моя… — Тут санитар задумывается о чём-то своём. — Эх, нашёл её рыбак, принесло течением, без одежды, то есть документов нет, следов насилия не обнаружено и что с ней делать?

— Сам знаешь, что, — сухо отвечает патологоанатом, вглядываясь в приоткрытые веки утопленницы

— Да знаю, знаю, — продолжает бормотать Сан Саныч

Лицо девушки напоминает кристально чистый лёд, острый подбородок и нос-кинжал подчеркивают резкие черты, белые, как снег волосы, густые брови и слегка приоткрытый, уже побледневший рот, обрамленный тонкими губами, притягивали тем сильнее, чем больше всматриваешься. Кажется, будто она задержала дыхание, а через мгновение откроет глаза и пронзит взглядом залюбовавшегося врача.

Сан Саныч и Михаил берутся за каталку и, не отрывая взгляда от девушки, завороженные ею, бредут в направлении холодильника под скрип ржавых колёс.

***

Позднее Михаил в замешательстве заходит в комнату отдыха. Ему не по себе, лицо побелело, взгляд рассеян и затуманен. Смерть молодых всегда воспринимается тяжело. Звуки вокруг глохнут, краски блекнут и кажется, что стало немного холоднее.

За столиком сидит Евгений, он пьёт чай и его выражение становится тяжелее, мрачнее, а сам он внимательно смотрит на Михаила. Он чувствует кожей, что произошло что-то не совсем поддающееся человеческому разуму.

Ночная тьма пытается влезть в окно, ветки деревьев стучат о стекла, словно руки утопающих, пытающиеся схватиться за спасительную корму лодки, в которой места хватит лишь десятку из сотен претендующих.

Михаил садится на диван, вытирает со лба холодный пот, кладёт руки за голову и уходит в прострацию. Он смотрит в белый потолок, беспорядочный узор на извести которого напоминает ему водную гладь. Воображение дорисовывает кувшинки, камыш, одинокого рыбака на противоположном берегу пруда. Темень и сладкий стрекот насекомых. Еще мгновение.

Ему чудится, будто бы он приближается к берегу, трогает ладонью мокрую гальку, что перемешана с песком, Миша чувствует тепло, которым налит пруд и заманчивое притяжение. Переводя взгляд от своей руки на берег, всматривается в свое отражение, но вдруг видит, что из пруда смотрит другой человек, чуть злее, чуть бледнее, чуть наглее, а вместо растерянности на лице — пренебрежительная ухмылка. Двойник хватает его и начинает тянуть вниз. Захлебываясь водой, Михаил видит, как рыбак ловит рыбу, радуясь своей добыче, нетерпеливо и неестественно, будто на искалеченных ногах, он переминается с одной на другую, затем отворачивается, ломает рыбе хребет и жадно поглощает её. Михаил продолжает тонуть и через мутную грязную зазеленевшую воду созерцает злой рассвет. Чем глубже он опускался, тем сильнее ему слышалось сладкое пение.

— Эй! Оглох? — окрикивает уснувшего товарища Евгений?

— Да? Что? — протирая глаза, в ужасе от очередного кошмара, тараторит Михаил куда-то в пустоту. Потом переводит взгляд на друга.

Они смотрят друг другу в глаза, предчувствуя что-то недоброе.

— Я сидел тут, думал, знаешь о чём?

— О чём же? — спросил Михаил, догадываясь, что думают они об одном и том же.

— О том, — Евгений немного замялся, но продолжил почти что сразу, — что похолодало, и так странно, до костей что ли, а холод этот я чувствовал последний раз в давно забытом до этого момента детстве. Кажется, я вскрыл в себе что-то такое, чего было лучше не вскрывать, а как только начал подозревать, лучше бы сразу бы отсюда и бежать, — сердясь на себя, сообщил Евгений.

Михаил ощущает, что в горле пересохло, и его охватывает описанное чувство, что бежать нужно прямо сейчас. Но что-то мешает, что-то держит его. Пытаясь спрятать тревогу, Миша спрашивает:

— Ну и что же ты вспомнил?

— Смеялся я, когда про бабку свою говорил, но, видимо, не просто так вспомнил. Гулял я как-то рядом с нашим прудом, что за речкой в сторону старой церквушки заброшенной. Подхожу к берегу, собираю камни, да пускаю лягушек, просто бестолковое баловство. Вдруг меня хватает кто-то за плечи и ласковым, сладким как ароматы райских цветов, голосом шепчет: «Мальчик, а ты чего тут блуждаешь? Пойдём со мной поиграем в речушке», — лицо Евгения мрачнеет от воспоминаний. — Глаза эти таинственные, будто какой клад в них зарыт, помню, волосы вспомнил, белые, с каким-то зеленоватым отблеском зубы, и холодные, как у мертвеца, руки. Остолбенел я, — тут он прерывается, выдыхает и сглатывает, затем быстро и взволновано продолжает: — И, клянусь, что пошёл бы куда она меня позвала, вообще не задумываясь. Спасла меня тогда только случайность, что девчонка, с которой я гулял тогда, начала кидать камнями через кусты и попала прямо мне в затылок. Немного оклемавшись, слышу, что зовёт меня, да и дал дёру. Сейчас я понимаю, что не бабушка плела сказки про сирен, а это я сам всё превратил для себя в сказку. Долго мне ещё кошмары снились, родители успокоить пытались, возили на курорты, отвлекали как могли. Время вылечило. Всё забыл и теперь в момент вспомнил, — Евгений прерывается, чтобы смочить горло заледеневшим чаем, — Бежать бы нам, бежать!

Михаил окаменел, наступил тот момент, когда мысли в голове превращаются в неясный свист. Скрипит дверь. Будто ожившая мраморная статуя, заходит Сан Саныч с застывшим на лице страхом, но страхом не смерти, страхом иного порядка — самой реальности. Жестяным, ломающимся голосом он медленно произносит:

— Там это, мужики… Трупа нет.

Михаил, Евгений и Сан Саныч застывают фигурами детской игры «море волнуется — раз». За окном слышится пение.

***

Мужчины, только отошедшие от ужаса, переглядываются между собой, на их лбах выступает холодный пот, кожа их лиц становится цвета мертвой птицы, пролежавшей в морозилке несколько дней. Двигаться сложно, но необходимо для того, чтобы понять, реально ли происходящее. Михаил закрываются ладонью и вытирает мокрое лицо. Евгения охватывает то чувство, которое ловит марафонец на последнем выдохе перед финишем — «всё!». Момент безразличия к происходящему застывает в его выражении. Расслабляются мышцы живота, находившиеся в напряжении с того момента, как Сан Саныч вошёл в комнату. И вот его тело обмякает, и теперь более напоминать перемешанную колесами машин воду со льдом. Евгений валится на ближайший стул, утыкается лицом в сгиб локтя и начинает глубоко и медленно дышать.

Сан Саныч тем временем оглядывает комнату, словно зашёл в неё первый раз, хотя и бывает в ней каждый день.

Мелодичное пение, холодное и тяжелое, становится всё ярче и убедительней. Оно проникает в закоулки разума и трогает у каждого что-то своё, но каждому оно морозит душу и каждого завораживает. Страх, который хоть и поселяется внутри них, но остаётся неопнятным, он пленяет и автоматически заставляет подчиняться так, что сам рад. Страху этому без разницы, кто ты, чего хочешь и что пережил. Зато ты готов отдать ему самое ценное — жизнь. Архаичный, великий страх перед красотой, что таится на границах ужаса, которая настолько выше, ведь узрев её теряется чувство самости, хочется только лишь отдаться в паучьи лапы, упасть и раствориться. Именно такой страх пробуждает это пение, исходящее от той, что должна быть покойницей. От девушки с зелёными глазами, точеной фигурой и острыми как бритва ногтями.

Мужчины переглядываются и Михаил доходчивым жестом объясняет, что нужно закрыть уши. Каждый, во что горазд, хватают подручных средства, бумаги или ваты, и начинают засовывать внутрь до боли. Но это не спасает. Для того, чтобы песня лилась, кажется, уже не нужен был источник. Остальные звуки пропали, но пение поселилось внутри головы и стало неважно, что сделаешь, ведь от него было не убежать. Впрочем, каждый сходил с ума по-своему. Сан Саныч начал хаотично искать острый предмет для того, чтобы вырезать себе перепонки. Евгений пытается отключиться физически. Сначала он впал в ярость и разбил все отражающие поверхности в комнате. По его кистям текла кровь. Схватив себя за затылок, он приготовился разогнаться и впечататься головой в стену.

Михаил переживал сумасшествие стоически. Пристально наблюдая в окно за девушкой, что сидела на скамье и распевала свои прекрасные песни, он думает: «Это прекрасно, теперь я узнаю, что находится за границами разума». Спасительная мысль для него. Чистый интерес заменяет собой страх. Бледное лицо в лучах лампы накаливания, идиотская улыбка и скрип зубов выдают скорее религиозного фанатика, наконец увидевшего Иерусалим, чем напуганного человека.

Потом всё затихает. Евгений размозжил себе голову и со спокойным лицом отдыхал — лёг спать уже навсегда, больше не придется переживать за угнетенных. Сан Саныч проткнул, лежавшими в столе ножницами, перепонки, да, перестаравшись, достал до мозга и присоединился к Евгению. Михал оглядывается — два трупа бывших коллег его никак не взволновали. Он спокойным шагом с ухмылкой маньяка направляется во двор.

***

Спокойно дойдя до выхода шатающаяся походкой, Миша встает у двери и оглядывается назад. Перед глазами пронеслись блеклые воспоминания-огоньки о прожитом. Детские курьезы, первые романтические чувства, нонконформизм, тяжелая, но веселая учеба в медвузе далеко от дома. Но так или иначе, он понимает, что все эти моменты объединяет одно желание — выйти за границы. Оно толкает к чему-то новому, только лишь оно, и всегда приводит к одному.

Михаил понимает, что тот, кто знает меру, кто смиряется с отведенным и не алчет большего, тот отказывается от самой жизни, ведь для такого нет разницы между миром здесь и миром там, потому что отказавшись от желания выйти за границы имеющегося, дозволенного, он отказывается от своей человеческой сущности.

На улице холодно, трава, еще совсем недавно теплая после летнего дня, теперь покрыта инеем, звезды как бы отдалились от земли и подмигивали своими коварными голубыми глазами. Луна, их королева, светит настолько ярко, что все ночные твари попрятались в норы, не видав такого свечения от роду.

Льющаяся песня с каждой секундой становистя ярче, глубже и трагичней. В какой-то момент она становится похожей уже не на песню человека, но на вой жестокой зимней ночью в глубине степи.

Девушка отрешилась от происходящего в пении. Ее тонкие изящные кисти рук слабо держатся за поручни скамьи, ноги вытянуты вдоль и кажется, что она не столько сидит, сколько свободным флагом корабля реет над землёй. Михаил идет к ней, завороженный красотой, и чем ближе он подбирается, тем холоднее ему становится.

Приблизившись на расстояние вытянутой руки, Михаил корчит невообразимое выражение лица, то, которое существует лишь на грани безумия от ужаса и безумия от красоты. У него перехватывает дыхание, сводит мышцы, он оказывается парализован. Беззащитный искатель потайного смысла жизни, от которого отказываются в угоду материального благополучия. То, что было желанно, теперь находится перед ним, он наслаждается созерцанием того, что находится за границей разума. Бесконечно сумасшедшая красота, воплощенная в магическом существе — вот, что там. Он зрит и он счастлив.

Счастье его длится несколько мгновений. Промерзшее насквозь, его тело падает на землю, ударившись о край скамьи. Застывшая маска лица — выражение человека, получившего откровение и абсолютно в этот момент лишенного рассудка. Напряженные от пролившейся крови вены по всему телу, легкая, как молодой месяц в тумане, улыбка, бездыханное тело и завивающийся маленьким ураганом снежок запорошивший труп.

Оставьте комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Перейти к верхней панели